Терапевт. Жена. Мать. Умалишенная.

В какой-то момент я замечаю, что у меня снова начался спад. Сигареты просто летят, я не успеваю понимать, когда я уже курила, и поэтому процесс превращается в бесконечный. Это значит одно: в ближайшее время – никакой музыки, никакого кино или сериалов, ничего, что может вызвать эмоций. Побольше физической работы, если я смогу, или созерцательного отдыха, если не смогу. Пока я не могу. Я сплю. Как хорошо, что ребенок сегодня в садике. Как хорошо, что на сегодня нет работы. Я – психотерапевт с рекуррентным депрессивным расстройством и пограничным расстройством личности. Безусловно, я на терапии и препаратах. Просто огромном количестве препаратов. Собственно, поэтому я жива. Мои заболевания инкурабельны, это означает, что их нельзя взять и вылечить. Я всю жизнь буду с ними. И с препаратами. Примерно как диабетик, да. Мой ребенок родился до того, как я понемногу начала сходить с ума. До того, как меня одним темным вечером увезли в психиатрическую больницу. Если бы я заранее знала, что в моей жизни будут такие диагнозы и такие моменты, в которые я не смогу заботиться сама о себе, детей у меня не было бы. Но история не терпит сослагательного наклонения – все пошло так, как пошло. Я иду в сад за ребенком. На улице лучше, чем дома: воздух, много стимулов для органов чувств, мозг переключается на обработку входящей информации. Все это называется простым «мне чуть лучше». Фиксирую себя в этой точке и иду, иду, иду. В саду еще ужин. Я подхожу к двери в группу, жду, когда дочь посмотрит на меня, и машу ей рукой. Она машет в ответ. Говорю, что подожду ее здесь, и сажусь. В голове, к счастью, все та же пустота. Ребенок вскакивает со стула и бежит ко мне, крича: «Мама! Мама, почему ты пришла так поздно?» Я все еще зафиксирована в точке «мне лучше», поэтому мягко отвечаю: - Я просто посчитала, что вы стали ужинать позже, вот и пришла к концу ужина, чтобы не сидеть слишком долго. И мы одеваемся. И идем смотреть на горевшую днем мусорку – ну очень она хотела мне ее показать. Я понимаю, что вид огня, красные пожарные машины, суровые дядьки в форме – это впечатление ее дня, если не недели. Поэтому мы идем к мусорке, хоть она и не по пути. Ребенок показывает, где горело, она в полном восторге. Мне приятно, что у нее такая живая реакция. В магазине она хочет рыбу и леденец на палочке. Я против леденца, но почему-то, когда она кидает его обратно в коробку с каким-то совсем недетским разочарованием, я говорю, чтобы она взяла леденец. Когда мы идем за нашими вещами в шкафчик для хранения, она сама ищет кабинку и открывает ее ключом. Она очень горда этим. Мне тепло видеть ее маленькую, но твердую гордость. В этот момент для меня не имеет значения то, что она знает цифры только до 10 и всего 4 буквы. Зато она научилась открывать замок. Я понимаю, что происходит – когда мне впору вешаться, я общаюсь с ребенком так, как я бы хотела, чтобы общались со мной в ее возрасте. Будь мои родители сами менее травмированными и более добрыми, не было бы обоих диагнозов, и вся моя жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Но вот снова БЫ, и я заканчиваю эту мечтательную тираду. Парадоксальным образом, когда мне легче, из меня лезет гораздо больше автоматических фраз и действий, усвоенных мной в моей исторической семье. Когда мне лучше, мне приходится намного сильнее себя контролировать, чтобы не накричать на ребенка, не ругать его, проявлять активную заботу, активно слушать и вычленять потребности из потока путанных розовых желаний маленькой девочки. Безусловно, мне сильно помогает муж. Иногда он раньше меня видит, что я вошла в винт, возвысила дочь до взрослого положения и конфликтую с ней, как со взрослой. Подобные ситуации он расценивает как недостойные звания родителя и гасит. Я вообще не знаю, что бы со мной было к настоящему моменту, если бы не муж. И не знаю, почему он остается со мной. Предпочитаю много об этом не думать – боюсь, что или волшебство исчезнет, или я придумаю совсем безумную теорию. Сейчас я хочу сказать вот что: я знаю, что я – не одна. Я знаю, что нас много. И я хочу сказать тем, кто еще боится – это нормально, бояться, особенно в такой ситуации. Но способы выкрутиться есть. Если не городской психиатрический диспансер (да, прописывают устаревшую дребедень) – то частный психиатр, который пропишет нормальные препараты нового поколения. Скорее всего, это будет дорого. «Но похороны дороже», как сказал мой муж, когда приехал с бледным лицом смотреть, как мне промывают желудок. Вы никогда не сделаете своим близким лучше. Вы никогда не найдете своему ребенку мать лучшую, чем вы – это просто трюк сознания. Бейтесь до последнего за свой ясный ум, как разъяренный медведь. Есть ум – есть все. Я люблю вас, каждую. Анонимная авторка ©для 12 объятий - Поддержка мам. Во всём Иллюстрация by Renata Bajko\

СООБЩЕСТВО ДЛЯ МАМ, КОТОРЫЕ УСТАЛИ: 

"12 объятий" - проект для мам, которые верят, что каждая мама для другой - это огромный ресурс поддержки, и которые стремятся эту поддержку как получить, так и подарить. 
Мы верим, что именно мамы могут по-настоящему понять друг друга. При чём понять не осуждая, не оценивая, принимая как есть.
 

На этом сайте - авторские материалы, сделанные специально для "12 объятий". Живое общение в рамках проекта - на нашей странице ВКонтакте.

 ПОСЛЕДНИЕ ПОСТЫ: 
ЖИВОЕ ОБЩЕНИЕ И ПОДДЕРЖКА МАМ В ПАБЛИКЕ "12 ОБЪЯТИЙ" ВКОНТАКТЕ
  • Vkontakte - Black Circle
ПОИСК ПО ТЭГАМ:

© 2023 12 объятий. Сайт создан на Wix.com

  • Vkontakte - White Circle